Однажды боярин с боярыней плыли в челне по Оке. И тут она увидела крестьянина, смотрящего на нее с помыслом и вожделением.
— Здравствуй, добрый молодец! — поприветствовала она крестьянина.
Тот поклонился в ответ, продолжая смотреть на нее похотливо.
— Женат ли ты, добрый человек? — спросила боярыня.
— Женат, боярыня. Но уж больно ты хороша собой, бровью черна, станом тонка.
Тогда она зачерпнула ковш воды с правого борта челна и дала его испить крестьянину. Тот повиновался.
Тогда Феврония зачерпнула ковш с левого борта челна и вновь дала испить крестьянину. Тот опять выпил.
— Вот, попробовал ты водицы с обеих сторон челна. Различен ли вкус её, добрый человек?
— Вкус один и тот же, — непонимающе пожал плечами тот.
— Так и женское естество всегда одинаково, зачем же ты смотришь на меня, когда свою жену имеешь?
— Тяжело тебе небось с такой бабой? — спросил крестьянин боярина.
— Да пиздец, — кивнул тот.
Позапрошлым летом, счастливо командированные во Францию, мы жили в тогда ещё олимпийском Париже и как-то вечером оказались на концерте в греческой церкви. Пришли эмоционально воспарить и культурно приобщиться.
На первом же Моцарте, когда скрипач выводил трогательное вибрато, наша соседка медленно вынула из хрустящего пакета абрикос и вдумчиво его съела.
«Вот зараза», — не по-христиански подумали все, включая скрипача, но сделали вид, что ничего не случилось.
На следующем номере с тем же вдохновенным хрустом соседка достала из пакета печенье.
«Хррр — хрум-хрум-хрум — хррр», — услышали все.
Для церковной акустики, как выяснилось, нет разницы между Моцартом и крекерами.
Публика тревожно заерзала на лавочках. Скрипач развернулся к прожорливой женщине и выразительно сыграл сфорцандо.
«Хрум», — ответила не сломленная женщина.
Но потом три произведения подряд не ела, и о ней все забыли.
Беда пришла на «Временах года». Как раз когда собравшиеся переживали сложную гамму чувств, прожорливая женщина нашла в своем пакете яблоко.
«Хряп», — известила она собравшихся.
«Кхе-кхе», — интеллигентно ответил зал.
Скрипач трагически закатил глаза.
«Хряп-хряп», — не унималась прожорливая женщина.
Пока Вивальди переворачивался в гробу, музыканты отчаивались, а публика беспомощно вздыхала и возмущено переглядывалась — толерантность и хорошее воспитание не позволяли им убивать, — из дальних рядов, бурча себе что-то под нос, тихо, но решительно вышла в проход маленькая, в чёрном, очень пожилая гречанка, подошла к прожорливой женщине, молча вынула яблоко у нее изо рта, погрозила пальцем и с достоинством удалилась.
На финальных поклонах музыканты попросили для нее отдельных аплодисментов.
Где тебя носит, Клэр (с)