Позапрошлым летом, счастливо командированные во Францию, мы жили в тогда ещё олимпийском Париже и как-то вечером оказались на концерте в греческой церкви. Пришли эмоционально воспарить и культурно приобщиться.
На первом же Моцарте, когда скрипач выводил трогательное вибрато, наша соседка медленно вынула из хрустящего пакета абрикос и вдумчиво его съела.
«Вот зараза», — не по-христиански подумали все, включая скрипача, но сделали вид, что ничего не случилось.
На следующем номере с тем же вдохновенным хрустом соседка достала из пакета печенье.
«Хррр — хрум-хрум-хрум — хррр», — услышали все.
Для церковной акустики, как выяснилось, нет разницы между Моцартом и крекерами.
Публика тревожно заерзала на лавочках. Скрипач развернулся к прожорливой женщине и выразительно сыграл сфорцандо.
«Хрум», — ответила не сломленная женщина.
Но потом три произведения подряд не ела, и о ней все забыли.
Беда пришла на «Временах года». Как раз когда собравшиеся переживали сложную гамму чувств, прожорливая женщина нашла в своем пакете яблоко.
«Хряп», — известила она собравшихся.
«Кхе-кхе», — интеллигентно ответил зал.
Скрипач трагически закатил глаза.
«Хряп-хряп», — не унималась прожорливая женщина.
Пока Вивальди переворачивался в гробу, музыканты отчаивались, а публика беспомощно вздыхала и возмущено переглядывалась — толерантность и хорошее воспитание не позволяли им убивать, — из дальних рядов, бурча себе что-то под нос, тихо, но решительно вышла в проход маленькая, в чёрном, очень пожилая гречанка, подошла к прожорливой женщине, молча вынула яблоко у нее изо рта, погрозила пальцем и с достоинством удалилась.
На финальных поклонах музыканты попросили для нее отдельных аплодисментов.
Где тебя носит, Клэр (с)